Блог

Двигаясь — быть движимым


Глава 4 из книги «Steve Paxton: Drafting Interior Techniques»
Перевела Оля Белошицкая для svoboda-tancevat.ru

Эта глава — результат интервью с Хьюбертом Годардом и Ромейн Биже, которое перешло в разговор. Оно записано как монолог, в котором смешаны идеи, которым обменивались говоряцие. Иногда бывает сложно распутать мысли.

Земляне, мы привязаны к земле. Наша внешняя форма, наши движения, наши ритмы формируются гравитацией больше, чем любой другой силой. С точки зрения гравитации мы не так уж сильно отличаемся от крупных камней, других крупных млекопитающих или растений: брошенное в воздух человеческое тело будет неизбежно следовать тем же простым баллистическим законам и описывать параболическую траекторию. В этом постоянстве есть что-то очень обнадеживающее: где бы мы ни находились на поверхности этой планеты, у нас есть сила, которая не позволит нам надолго заблудиться.

Как связь с Землей влияет на наши движения? В этой главе рассматриваются техники Стива Пэкстона, связанные с исследованием гравитации. Собирая информацию из нейрофизиологии и соматических практиках, мы рассматриваем философские последствия этого исследования. Мы спрашиваем: какой вид субъективности изобретается через изучение гравитации? Какие отношения она предлагает нам построить с нашим окружением? Короче говоря: что мы, земляне, можем узнать о себе, когда нас учат, как взаимодействовать с Землей?

ПОЛОЖЕНИЕ СТОЯ: ТОНИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ

В 1960-х  и 1970-х Стив Пэкстон разработал практику неподвижности, известную как «стояние», а также как «Маленький Танец». Медитация стоя, «Маленький танец» основывается на простом наблюдении: стоя, расслабляя свое тело в вертикальном положении, танцоры наблюдают за мельчайшими движениями, которые появляются, когда они приостанавливают произвольное действие. Стоя и минимизируя любые ненужные напряжения, танцоры наблюдают за микродвижениями их постуральной регулировки. Таким образом, простая практика стояния открывает под привычками движения симфонию рефлексов, которые поддерживают человека в вертикальном положении — без необходимости сознательного намерения.

Судя по всему, стояние — это приглашение к солипсистскому исследованию: глаза часто закрыты, а внутренний фокус отслеживает невидимые события, происходящие в организме на микро-уровне. (1) Но на самом деле, благодаря этому самому внутреннему опыту, обнаруживается нечто иное, чем солипсизм: постоянно купаясь в гравитации, мы обнаруживаем, что являемся потоком движений, которые не являются нашими; движения, которыми нас движет Земля (сила тяжести) и движения, которыми мы отвечаем (наши антигравитационные рефлексы); «Наша масса и масса Земли притягивают друг друга …» (Пэкстон, 1986). Микродвижения маленького танца, таким образом, являются признаками силы, с которой мы постоянно находимся в диалоге, и о которой мы всё же продолжаем забывать (или подавлять) в нашем повседневном опыте.

 Нам не хватает слов, чтобы описать наше сенсорное отношение к гравитации. Проприоцепция? Неудачное слово: как будто мы можем воспринимать наши “я” (proprio), не относя их к внешнему миру.

И тем не менее, нам может быть любопытно: где в теле находится чувство гравитации? Можно даже назвать органы, воспринимающие гравитацию: вестибулярная система, внутренности, глаза, стопы… Но нет никаких «органов гравитации»: есть только системы восприятия, всегда вовлекающие в диалог различные части нашего тела (Гибсон1966). Обычно основными системами, участвующими в гравитационной устойчивости, являются, с одной стороны, ступни, взаимодействующие с землей, опорой (радикальная гравитация) и, с другой стороны, глаза и вестибулярная система внутри внутреннего уха для ориентации головы (субъективная гравитация). Эта множественность существенна: нам нужно по крайней мере два основания, чтобы иметь возможность двигаться. Движение (moving, переезд) действительно значит на мгновение покинуть свою землю — оставить одно место, чтобы заселить другое — жить в жилищах кочевников.(2)

Material for the Spine (2008)

Американский экологический психолог Джеймс Джером Гибсон, оказавший большое влияние на понимание Стивом Пэкстоном огранов чувств (Пэкстон  1986), говорил о кинезии и осязании, а не проприоцепции. Под этим он имел в виду, что наше знакомство с окружающей средой происходит через способы перемещения (кинезис) и способы прикосновения (тактильность), которые немедленно связывают объект с миром. Другими словами, я не могу чувствовать мир, не двигаясь в нем, и я не могу двигаться в мире, не перемещая его в ответ. Более того, я не могу прикоснуться к миру, не будучи затронутым им, и я не могу коснуться мира, не будучи измененным им. Это верно в отношении нашего чувства гравитации: ощущение силы тяжести — это точная настройка наших движений на нее, иногда прокатиться на ней, иногда противодействовать ее притяжению.

Что мы чувствуем, когда испытываем небольшие колебания в маленьком танце? Пэкстон описывает их как ”фоновое движение в статике—то самое, которое вы заслоняете своими более интересными действиями» (Пэкстон, 1986). Что это за » фон » и откуда он берется? Один из ответов может заключаться в том, что эти движения состоят из очень древнего (онтогенетически говоря) набора рефлекторных действий, которые нейрофизиологи называют «тонической функцией» (Wallon, 1941). Тоническая функция структурируется в младенчестве через аффективно-моторные отношения, которые связывают ребенка с его первичными опекунами: до речи, даже до возможности передвижения, существуют вариации мышечных тонов, которые ребенок использует для передачи своего состояния родителям, в том, что Джулиан Де Аджуриагерра назвал «тоническим диалогом» (Ajuriaguerra, 1962 ). Именно эти вариации снова становятся понятными в Маленьком танце. (3)

В этом смысле Маленький Танец вводит нас в контакт с изначальным тоническим диалогом: он вводит нас в диалог с Землей и через него напоминает нам о другом древнем диалоге, который мы начали с нашей аффективной средой.

КОНТАКТНОЕ УЛУЧШЕНИЕ: ПАРИЕТАЛЬНЫЙ ТАНЕЦ

Стив Пэкстон дал следующее «определение» контактной импровизации, дуэтной танцевальной формы, одним из создателей которой он был 1972 году: «Сольных танцев не существует: танцор танцует с полом: добавьте еще одного танцора, и у вас будет квартет: каждый танцор друг с другом, и каждый со своим полом» (Пэкстон 1973). Можно сказать и так: танцоры не просто танцуют на Земле; через них земля связывается. Встречаясь с вами, давая вам мой вес или приглашая вас дать мне ваш, я позволяю этому сообщению произойти: есть участок земли, который становится для вас воспринимаемым через меня, который вы можете занять со мной—вы можете поддерживать себя на моем теле, или, скорее, через мое тело, на “моей” земле.

В контактной импровизации встреча двух танцоров образует общую кочевую территорию: территорию, на которой мы живем только временно и где мы приглашаем жить других. Вот странный парадокс контактной импровизации: мы создаем территорию с единственной целью позволить ей быть занятой другими. Что происходит в контактной импровизации? Пэкстон говорит: в контактной импровизации “вес танцора нужен только для того, чтобы отдавать, а не обладать” (Пакстон 1973). Ты берёшь мой вес, я беру твой вес, но мы постоянно отдаём его друг другу. То, что происходит со мной при простейших прогулках, когда я позволяю частям своего тела брать на себя вес других, позволяя совершать совместные путешествия, то, что было названо форическим отношением (Годар ,2013), распространяется и на партнеров. Я уступаю тебе, как ты уступаешь мне, в то же время. Здесь уже нет vis-a-vis, противопоставления субъекта и объекта, но есть конституирование третьей сущности: ни ты, ни я, ни мы, но в промежутке между этими тремя местоимениями есть третье-включенное.

Doodles by Steve Paxton. Reproduced from Contact
Quarterly, vol. 2(2), Winter 1976.

Как можно таким образом расширить свою территорию? Как может мое ощущение собственного тела включать в себя других? Когда мы пишем и думаем о теле в движении, нам нужно различать две плоскости: тело-как-агент и тело-как-территория. Как тело-как-агент, тело эгоцентрично и инструментально: оно едино с моим потенциалом действия. Как тело-территория, тело представляет собой совокупность аффектов и восприятий: оно соответствует тому, что Мерло-Понти называет плотью (Мерло-Понти 1945 ), которая является способностью моего тела продлевать себя в пространстве через восприятие. Это как территория, на которой я могу встречаться и общаться с другими. Как территория, я могу расти или сокращаться: я могу включать или исключать вас. Например, когда я слушаю вас, я могу слушать то, что вы говорите, смысл того, что вы говорите, через воздушную передачу звука к моим ушам—в этом случае вы находитесь на определенном расстоянии, что позволяет мне приблизиться к вашим идеям через рассуждение. Но я также могу слушать вибрцию вашего голоса, через реверберации вашего голоса в мои костях и внутренностях: в этом случае я разрешаю вам попасть на свою территорию, я позволяю себе быть затронутым не только тем, что вы говорите, но и тем, как вы это говорите (Сакс, 1985 ).

Тело-как-территория, мы можем назвать его «висцеральным телом» или, еще лучше, «париетальным телом» —определяется стенками или оболочками и способностью расширять эти стены до включения или исключения других. Позволение париетально-территориальному телу — означает освободить место для того, чтобы быть затронутым. Пока я считаю себя агентом, я двигаюсь, вы двигаетесь, мы двигаемся, и тем не менее, почти нет места для этого взаимного гостеприимства, которое, кажется, определяет контактную импровизацию. В лучшем случае мы живем в одной студии, но ничего из этих симбиотических отношений, кажется, не проявляется в некоторых дуэтах Контактной Импровизации, то, что Пэкстон описывает как «состояние бытия или разума, допускающее взаимную свободу и взаимозависимость» (Пэкстон, 1973), состояние радикальной солидарности, где я свободен, но благодаря тому, что связывает меня с другим.

Наше становление территорией, наше становление париентальным полагается на нашу способность принять, что вещи и другие люди циркулируют в нас и из нас. И мы можем думать обо всех механизмах сопротивления, которые нам нужно преодолеть, чтобы получить доступ к этому париентальному состоянию: механизмах, через которые мы закрываем себя, чтобы предотвратить проникновение других, и механизмах, через которые мы проливаемся через себя и вторгаемся в других, вместо того, чтобы дать им шанс посетить нас.

С этой точки зрения, контактная импровизация потенциально является одной из самых политических практик, которые можно себе представить.

Почему? Потому что это практика, где у нас есть возможность потерять позиции, практика ухода с пьедестала нашей идентичности. Это политическое пространство, потому что условием для политики является то, что субъективность не является результатом подчинения или порабощения (Батлер, 1997), и это то, с чем экспериментируют с помощью контактной импровизации: радикально, пространство без субъектов.

ПЕШЕЕ ДВИЖЕНИЕ: ГРАВИТАЦИОННАЯ МАТРИЦА

Что такое субъективное пространство и как оно связано с гравитацией? Здесь мы можем вернуться к тому, что было упомянуто ранее: тот факт, что мышечный и неврологический аппарат, который позволяет нам «управлять» гравитацией, изначально (в каждой из наших индивидуальных историй) выполнял совершенно другую функцию — позволял нам общаться с другими людьми. Другими словами, экспрессивность является первой функцией нашего антигравитационного аппарата, и весь контроль (сознательный или бессознательный), который мы осуществляем над нашими позициями, был выучен в первых аффективных сонастройках с нашими главными опекунами. Когда мы говорим о субъективном пространстве, мы не стремимся избавиться от субъекта, а скорее представляем себе, что мы можем стремиться вспомнить в наших взрослых телах эту до -индивидуальную область, где наши субъективные стили обитания все еще находятся в процессе изобретения, где вместо того, чтобы принять на вооружение гравитацию и способы обращения с ней, мы обнаруживаем ее определяющее влияние на нас.

В нашем повседневном поведении есть два повторяющихся жеста, которые формируют наше отношение к гравитации и, следовательно, к большинству наших кинетических «мелодий»: ходьба и дыхание. Что бы я ни делал, что бы я ни узнал, если нет никаких изменений в том, как я дышу или как я хожу, мои движения не будут кардинально меняться. Для этого есть простая причина: я вдыхаю и выдыхаю двадцать тысяч раз в день и каждый день перемещаю пятьдесят тысяч килограммов ног. Когда Стив Пэкстон в 1960-х начал свое исследование ходьбы и других обычных жестов, именно эти повторы он поставил под сомнение. Какие жесты побуждают меня делать что-то помимо моей воли? Каковы гравитационные наклонности, которые создаются жестами, которые мы бессознательно повторяем каждый день? Вот некоторые из вопросов, которые поднимались в пеших танцах.

image from «Gravity» by Steve Paxton

С гравитацией мы сразу же сталкиваемся с этическим вопросом: как выйти из одних и тех же шаблонов (и освободить место для других)? Как избежать ненужных повторений и надоевших привычек? Один из возможных ответов: чтобы выйти из шаблонов, мы не можем ограничиться уклонением от определенных жестов; чтобы выйти из одного и того же, нам нужно поставить под сомнение почву, на которой были построены эти жесты. Действительно, в чем состоит наша привычка? Что заставляет нас предпочесть одни жесты другим? Социальные науки широко исследовали габитус как тенденцию к удержанию своего тела определенным образом (Бурдье , 1977 ), но они редко ставили под сомнение воплощение габитуса: где наши тенденции, наши потенциалы действия, «хранятся»? Именно в области (эко) соматических практик и теорий (5) был дан ответ на этот тернистый вопрос: наша основная привычка лежит в нашем отношении к гравитации; это определенное качество или отношение, которое неразрывно связано с физической позой и этической позицией (Булл, 1968 ; Ньютон, 1998).

Что такое пешие танцы? Это танцы, которые демонстрируют постуральную основу, от которой отделяются наши жесты. Оставаясь там, в плоскости гравитационной матрицы, Стив Пэкстон создал танцы, которые действительно освобождают место для случайности, то есть для бифуркаций, которые не производятся волей субъекта. Пока танец не ставит под сомнение почву, пока танец остается на уровне жестов и фигур, случайности остаются невозможными или почти невидимыми: в лучшем случае танцоры могут ошибаться, они могут сталкиваться с трудностями и время от времени проявлять “неловкость в движении”, как сказал Мерс Каннингем о своей хореографии (Каннингем, 1985), но для реальных особенностей там редко найдется место. Напротив, когда человеку предоставляется возможность наблюдать, как люди ходят, стоят,дышат, он может понять это самое обычное чудо: что нет двух одинаковых способов дыхания, ходьбы или стояния.

Каждый раз в этих самых простых жестах проявляется целый мир. Это особый дар таких произведений, как «State» ( 1967) и «Satisfyin Lover» ( 1968) именно в том, чтобы не было ничего, что можно было бы увидеть, ничего, кроме уникального способа, которым каждый человек является, вариация, тонкий акцент, добавленный к человеческому способу двигаться на двух ногах.

АЙКИДО: НЕ-ДЕЛАНИЕ

Рациональный ум слишком медлителен, чтобы наблюдать гравитацию в действии. Если я использую сфокусированный взгляд, если я начну думать в терминах причин и следствия, я упущу самую важную часть антигравитационного стиля тех, кого я вижу. Напротив, чтобы иметь чувствительность к гравитации (а это то, что практикующие соматики, а также айкидоки и другие мастера боевых искусств знают достаточно хорошо, Доганис, 2012), я должен отказаться от централизованного рационального восприятия. Я также должен принять, что нахожусь в периферийной позиции, и я должен принять, что не являюсь (единственным) центром моего опыта. Короче говоря, мне нужно «включить (в себя) человека». Через очень конкретный вид антропофагии (Годар, 2005), через практику самоизменения, я должен согласиться стать другим, чтобы почувствовать, что в нем происходит.

Периферийное наблюдение стирает различие между субъектом и объектом: мы вступаем в отношения взаимодействия, в которых воля на мгновение приостанавливается в пользу состояния, в котором окружающий нас пейзаж с его чувственными и воображаемыми валентностями порождает движение. Это все равно, как если бы я представлял себе реку, чтобы позволить течению увлечь меня.

Это указывает на один из краеугольных камней работы Стива Пэкстона: понятие не-делания. Классический пример не-делания предложен в книге « Дзен и искусство стрельбы из лука» (Херригель, 1953), где лучник позволяет цели расти, пока она не станет настолько большой, что прицеливание станет очевидным. В какой-то момент цель заполняет поле восприятия настолько, что кроме нее стрелять больше некуда. И наоборот, пока я держу цель на ее объективном расстоянии, пока я отказываюсь поддаваться ее влиянию, у меня нет никакой надежды достичь ее. Это ключевой аспект не-делания: мгновенное принятие того, что в меня вторгся тот самый мир, на который я намеревался воздействовать секундой раньше. Таким образом, я могу двигаться, не давая себе инструкции движения, но условие состоит в том, что я позволяю своему воображению или аффектам построить мир таким образом, что мне больше не нужно двигаться, где единственное, что мне нужно, — это позволить себе быть движимым. В этом случае я рождаюсь для движений, которые я делаю и которые движут мной в ответ.

Конечно, такую чувствительность к аффектам и воображение можно тренировать. Тем не менее, это остается редкой практикой в нашей педагогической традиции. Как заметил Пэкстон: «Я видел, как волевые ученики напрягают свои мышцы, пытаясь улучшить свой танец, но я еще не видел, как они напрягают свои чувства» (Пакстон,1981 ).

Greg Brodsky demonstrating Aikido with uke (training
partner) Steve Paxton, New York Aikikai, circa 1964.
Photographer unknown. Source: Aikido Journal.

Вероятно, еще недостаточно сказано, насколько боевое искусство айкидо — вместе с тайцзи—цзюань, с которыми он столкнулся в 1960-х (Пэкстон, 1976; Пэкстон, 1993, Yeh, 2001) — сформировало понимание движения Пэкстоном. В частности, через айкидо Пакстон открыл Ци: “понятие, — говорит он, — которое относится как к качеству, так и к потенциалу связей. Применительно к нашему телу оно касается отношений между частями, а затем перетекает в отношения с окружающей средой » (Пэкстон , 2018). Научиться распознавать эту вездесущую силу — значит научиться бездействию: форме смирения в действии, которая приглашает силы проявляться вместо того, чтобы прикрывать их своей деятельностью. Морихэй Уэсиба говорит, что он обнаружил айкидо, когда понял, что должен любить своего противника. В этом смысле айкидо уникально в боевых искусствах: это не искусство ведения войны—боевое искусство, это искусство приостановки войны— “искусство мира” (Уэсиба ). По своей сути, айкидо не должно учить способности побеждать ваших противников, оно должно учить способности побеждать невзгоды в целом. В то же время, есть территориальная ясность, и постоянная готовность отказаться от своей земли в пользу другого (в редких видеозаписях, которые у нас есть от Уэсибы, мы почти всегда видим, как он освобождает место для своих нападающих, редко сопротивляясь им).

Это «боевое искусство мира» подразумевает радикальную децентрализацию, основанную на дисциплине Ци. Это еще раз постулирует, что двигаюсь не я, а вселенная или окружающая среда (включая моего оппонента). Единственное, что я могу сделать, это позволить этому движению произойти и приветствовать его с любовью. Этот подход отсутствует в подавляющем большинстве (боевых или нет) искусств движения, где педагогика чаще ориентирована на эгоизм и основана на обучении жестам, но редко ищет матрицу движений. Это урок, который Стив Пакстон извлек из айкидо: любопытство к другому мастеру, а не к эго.

Гравитация, как и сама Земля в наших экоцидных обществах, подавляется в большинстве человеческих культур. Пэкстон заметил: «Странно, что в наших пантеонах, в состав которых в древности входили боги солнца, богини жатвы, боги шторма и другие божества природных явлений, видимо, нет бога гравитации» (Пэкстон,2018 ). Нам часто представляется образ человечества как отличного от других видов именно на основании этого исключения из гравитации: стоя на своих двух ногах, далеко от земли, человеческие существа, как предполагается, воздвигли себя против притяжения Земли—и это, как предполагается, является секретом их превосходства. Кажется, людям нравится забывать, что у них есть вес. Вдоль вертикальной оси падение обычно ассоциируется со злом, и падение редко считается завидным занятием— за исключением, конечно, тех случаев, когда мы влюбляемся. Дон Хэнлон Джонсон предположил, что вместо мононаправленной морали, которая отрицает вес, нам нужна «многонаправленная духовность» (Джонсон, 1994), нам нужно умножить оси отношений в нашем опыте.

Изучение гравитации предлагает сенсорную основу этой альтернативной этики. Этика, в которой вместо того, чтобы возводить себя против земли, составляя нашу субъективность против Земли, мы учимся признавать, что наши движения — это лишь перегибы уже существующих сил, которые двигают нас до того, как мы начнем двигаться.

Двигаясь и будучи движимыми, наши тела движутся гравитацией.

Примечания

1. Нэнси Старк Смит вспоминает, как брала «мягкий класс» Стива Пакстона в колледже Оберлин: «Мы заходили в красивый старый деревянный мужской спортзал, а у двери стоял стул с коробкой Kleenex и маленькой тарелочкой с нарезанными фруктами. Брали салфетку и кусочек фрукта и шли в спортзал. Стив предлагал нам стоять на месте, маленький танец, пока мы как бы засыпали и просыпались, а также выполнять некоторые дыхательные упражнения, похожие на йогу. Затем высмаркивались и съедали фрукт, и через час всходило солнце, и урок был окончен. Мой разум определенно открывался, я понятия не имела, что мы делаем, но я была очень тронута» (Старк Смит, 2006).

2. Когда мы чувствуем себя в опасности, когда наша Земля находится под угрозой, мы на мгновение теряем эту способность жить в кочевых жилищах: мы сужаем наш панорамный обзор, что, в свою очередь, тормозит вестибулярную систему и, таким образом, заставляет нас потерять внутреннюю привязку к гравитации для головы. Конечным следствием этой цепочки событий является то, что в случае опасности мы начинаем зависеть в основном от вертикалей, воспринимаемых глазами в окружающей среде, чтобы знать, где находится наша голова: это создает впечатление визуального захвата, известного как «фокус оружия». »(Schmitz, 2009). Противоядием от визуального захвата, по-видимому, является пробуждение того, что японцы называют Ма, интервального пространства, пространства между мной и визуальными границами моего окружения. В боевых искусствах востребовано именно такое присутствие: присутствие, которое задерживает визави и является максимально панорамным — внутренняя техника, чтобы пригласить гравитационный мир.

3 Стив Пэкстон был хорошо информирован об этих явлениях. В 1970-х он познакомился с американским психологом Дэниелом Н. Штерном, специалистом по «межличностному миру младенцев» (Штерн, 1985  ): с помощью высокоскоростных камер и замедленного движения Штерн систематически изучал жесты, звуки, вариации тонов, поддерживающие диалоги между младенцами и главными опекунами — события, происходящие с такой скоростью, что они остаются невидимыми для невооруженного глаза человека. Пэкстон почувствовал достаточно родства с этим исследованием, чтобы пригласить Штерна представить свою работу в студии в Сохо группе танцоров и художников, с которыми он работал (свидетельство об этой встрече см. Штерн, 1973)

4 Стив Пэкстон предлагает поразительную эко-социальную интерпретацию зарождения своего интереса к пешему движению: «Когда я начал серьезно заниматься танцами, я переехал из Аризоны в Нью-Йорк. На острове Манхэттен я гулял гораздо больше, чем в Аризоне, где автомобиль уже набирал популярность. Так что, возможно, сочетание всех этих Нью-Йоркских прогулок и моих первых глубоких физических тренировок породило простой вопрос. Я проводил много часов в день на танцевальных занятиях, пытаясь понять движение своего тела. Но когда я выходил из студии, я забывал об этом. Что делает мое тело, когда я не осознаю этого?» (Пакстон,2018)

5 Соматику можно определить как «поле, изучающее сому: а именно, тело, воспринимаемое изнутри восприятием от первого лица» (Ханна, 1986). Соматические практики и теории отвергают раскол между телом и разумом, и в дальнейшем интегрируют человека в его контекст и окружающую среду в эко-соматический континуум (Clavel et Ginot, 2015). В (эко) соматических теориях тело-разум-окружающая среда является единым целым, и практики нацелены на интеграцию этих трех компонентов личности. Стив Пэкстон подошел к соматике через различные встречи: сначала с йогой, а затем в отношениях с двумя давними соавторами и друзьями, Мэри Фулкерсон (преподаватель техники релиза) и Бонни Бейнбридж Коэн (основательница Body-Mind Centering).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *